 |
| Меню |
|
|
Погода в столице Италии
|
|
Помпонио Торелли
Итальянская трагедия XVI века до самых последних лет считалась мертворожденным жанром, плодом гуманистического педантизма, итогом стремления возрождать
все жанры античности, не минуя ни одного. В историко-литературном плане трагедия рассматривалась как конкретный иллюстративный материал к истолкованию
аристотелевской "Поэтики": драматург и комментатор выполняли одну и ту же, узко филологическую задачу, трагедия на равных правах с литературной
критикой участвовала в спорах о трех единствах, о катарсисе, о "среднем" персонаже, о количественных и качественных слагаемых драмы. В какой-либо
эстетической ценности, драматической силе, идеологической серьезности трагедии категорически отказывалось. Самое большее, чем ей позволяли гордиться, -
это двумя-тремя удачными стихами, красноречивым монологом, невзначай прозвучавшей лирической интонацией.
На стыке этики и политики образовалась ничейная зона, которую теоретическая мысль весьма предусмотрительно обходила стороной. Трезвый апализ моральных
импликаций новой государственности был слишком опасным делом: таких перегрузок могла не выдержать даже сверхгибкая этика иезуитов. На такой анализ
отважилась трагедия, отважилась присмотреться к той области высочайшего напряжения, где столкнулись в прямой конфронтации, без всяких уверток, без
продиктованной этикетом дистанции, без лицемерно-учтивых масок государственный интерес и человеческая природа. Первым, кто рискнул поставить конфликт
этического и политического закона в центр своей драматической системы, был Помпонио Торелли (1539-1608),
дипломат, приближенный герцогов Пармы, лирический
поэт, комментатор аристотелевской "Поэтики", автор трактата "О долге рыцаря" и пяти трагедий.
Но мало было этот конфликт зафиксировать, надо было сообщить соизмеримость конфликтующим сторонам: перевести политическую проблематику в план конкретных
средств и задач, восстановить власть разума над эмоциональной стихией души. В душе неистового тирана "Орбекки" (1541), опьяненного собственным садизмом,
не было почвы для рефлексии: голос разума (своего, других персонажей, аудитории) тонул в кровавой пене ничем не сдерживаемого гнева. Рассудок
маньеристических героев Гротто ("Адриана", 1578) и Тассо ("Король Торрисмондо", 1587) изнемогал в непосильной борьбе с иррациональной судьбой и
неуправляемыми аффектами - человек с ужасом вглядывался в слепые бездны космоса и души, но осмыслить увиденное был не в силах.
Героям Торелли, при всей их поглощенности государственным интересом, все же внятны внушения совести и голос естественных человеческих чувств. Ни гениев
добродетели, ни гениев порока у Торелли нет. От Сенеки драматург возвращается к Аристотелю - к "среднему" персонажу, соизмеримому с некоей нормой
человечности. И государственный интерес уже не чудовищная страсть, требующая все новых и новых гекатомб, он остается страстью, но уравновешенной
разумным суждением, оправданной требованиями общественного блага, объясненной конкретной политической задачей.
|
|
|
